«Савитри» Книга 1, Песня 1 «Символический рассвет»

Опубликовано Май 11, 2015 в Савитри | Нет комментариев

Перевод с английского М.Дмитриева. Редакция 2008 г.

S-Zpk9IBO0M

Шри Ауробиндо — «САВИТРИ»

Символ и легенда

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КНИГА ПЕРВАЯ

«Книга Начал»

Песнь первая «Символический рассвет»

Это был час перед пробуждением Богов.

На пути божественного События

Огромный предчувствующий ум Ночи, один

В ее храме вечности неосвещенном,

Лежал, растянувшись, неподвижный на границе Безмолвия.

Почти одна ощутимая, непрозрачная, непроницаемая,

В мрачном символе ее невидящей думы

Бесконечности бестелесной пучина;

Неизмеримое зеро мир оккупировало.

Сила падшего безграничного себя пробудилась

Между первым и последним Ничто,

Зовя обратно темное лоно, из которого вышла,

Повернулась от неразрешимой мистерии рождения

И процесса медлительного смертности

И своего конца в пустом Ничто стремилась достигнуть.

Словно в темном начале всего

Безмолвное, без каких-либо черт подобие Неизвестного,

Повторяя все время несознательный акт,

Продлевая все время волю невидящую,

Баюкало космический сон неведающей Силы,

Чья созидательная дрема движимая возжигает светила

И несет наши жизни в своем сомнамбулическом вихре.

Через грандиозный транс тщетный Пространства,

Его бесформенный ступор без жизни и разума,

Кружащая сквозь бездушную Пустоту тень,

В бездумные сны снова отброшенная,

Земля крутилась, в пустых безднах заброшенная,

Свою судьбу и свой дух позабывшая.

Бесстрастные небеса были нейтральны, пусты, неподвижны.

Затем что-то в непроницаемой мгле шевельнулось;

Безымянное движение, неподуманная Идея,

Настойчивое, неудовлетворенное, без цели,

Что-то, что быть хотело, но не ведало как,

Принуждало Несознание пробудить Неведение.

Родовая мука, что пришла и оставила трепещущий след,

Дала место старой усталой нужде неисполненной

В покое своей подсознательной безлунной пещеры

Поднять свою голову и искать отсутствующий свет,

Напрягая закрытые глаза исчезнувшей памяти,

Как тот, кто себя прошлого ищет

И встречает лишь своего желания труп.

Это было, словно даже в пучине Ничто,

Даже в средоточии этого распада предельного

Непомнящая сущность таилась,

Нечто, что от убитого и похороненного прошлого выжило,

Приговоренное возобновить усилие и боль,

Снова ожившее в другом разочарованном мире.

Бесформенное сознание жаждало света

И пустое предвидение тянулось к перемене далекой.

Словно детский палец, на щеку положенный,

Напоминал о нужде бесконечной в вещах

Беззаботной Матери вселенной:

Младенческое томление сжало мрачную Ширь.

Неощутимо где-то брешь появилась:

Длинная одинокая линия оттенка колеблющегося,

Как улыбка неясная, искушающая пустынное сердце,

Дальний край смутного сна жизни тревожила.

Появившийся с другой стороны безграничности

Глаз божества вглядывался сквозь немые глубины;

Разведчик в рекогносцировке от солнца,

Он, казалось, среди тяжелого космического отдыха,

Ступора больного и утомленного мира,

Искал одинокий и покинутый дух,

Слишком падший, чтобы помнить блаженство забытое.

В не имеющую разума вселенную вмешиваясь,

Его послание сквозь неохотную тишину пробиралось,

Призывая к авантюре сознания, радости,

И, Природы разочарованную грудь покоряя,

Принуждало вновь соглашаться видеть и чувствовать.

В беззвучной Пустоте была посеяна мысль,

В глубинах тьмы рождено было чувство,

В сердце Времени дрогнула память,

Словно душа, долго мертвая, жить устремилась:

Но забвение, что за падением следовало,

Стерло таблички прошлого, густо исписанные,

И все, что было разрушено, должно быть построено заново,

И прежний опыт трудом добыт снова.

Все может быть сделано, если есть касание Бога.

Надежда проникла в то, что едва смело быть

Среди потерявшего надежду равнодушия Ночи.

Как если бы в чужом мире просящее

С робкой и отчаянной инстинктивной грацией

Осиротевшее и выгнанное искать себе дом,

Странствующее чудо без места для жизни,

В небес далекий угол пришел

Неясный призыв медленного чудесного жеста.

Трансфигурирующего касания настойчивый трепет

Убеждал черный инертный покой

И красота и чудо волновали поля Бога.

Блуждающая рука очарованного бледного света,

Что пылала на грани мгновения тающего,

Утвердила с золотыми створками и опаловыми петлями

Врата сновидений, приоткрытые в пределы мистерии.

Один светлый угол, окно на сокрытые вещи,

Слепую огромность мира принуждал к видению.

Тьма ослабла и, как спадающий плащ, соскользнула

С полулежащего тела бога.

Затем сквозь бледную щель, что казалась сперва

Даже для струйки от солнц вряд ли достаточной,

Хлынуло откровение и пламя.

Краткий нескончаемый знак вверху повторился.

Очарование из недостигнутых трансцендентальностей,

Переливчатое славой Незримого,

Послание из неведомого бессмертного Света,

Пылающее на трепетной грани творения,

Рассвет возвел ее ауру пышных оттенков

И погрузил свое семя великолепия в часы.

Божество, посетитель мгновения, сияло.

На жизни тонкую грань ненадолго Видение встало

И склонилось над изгибом лба земли размышляющим.

Интерпретируя слишком высокую красоту и блаженство

В иероглифы красок чувства мистического,

Оно написало строки многозначительного мифа,

Рассказывающего о величии духовных рассветов,

Сверкающий код начертало на небе-странице.

В тот день почти было явлено то,

Чьи сигнальные огни — наши надежды и мысли,

Одинокий восторг из невидимой цели

На непрозрачную Пустоту был почти брошен.

Еще раз поступь потревожила Шири пустые;

Бесконечности центр, Лик покоя восторженного,

Разделил вечные веки, что небеса открывают;

Форма из далеких блаженств, казалось, приблизилась.

Посланница между вечностью и изменением,

Всемогущая Богиня склонилась чрез шири,

Что скрывали путешествия звезд предначертанные,

И увидела готовые для ее ног пространства.

Она назад на свое завуалированное солнце взглянула,

Затем, полная дум, двинулась к своей бессмертной работе.

Земля ощутила прохождение Нерушимого близко:

Пробуждающееся ухо Природы шаги ее слышало

И ширь повернула к ней свой глаз безграничный,

И, на глубины скрытые падая, ее светлая улыбка

Молчание миров воспламеняла к огню.

Все стало посвящением, обрядом.

Воздух был вибрирующим звеном между землею и небом;

Ширококрылый гимн великого священника-ветра

Поднялся и лег на алтари-горы;

Высокие ветви молились в являющем небе.

Здесь, где полуосвещенное наше неведение окаймляет пучины,

На немой груди непонятной земли,

Здесь, где на шаг вперед не знает никто

И трон Истины стоит на тенистой спине у сомнения,

На этом терзаемом и рискованном поле труда,

Под обширным безразличным взглядом простертая,

Беспристрастная свидетельница наших горя и радости,

Наша простертая почва несла луч пробуждающий.

Здесь тоже видение и пророческий блеск

Осветил в чудеса обычные бесцельные формы;

Затем, исчерпавшись, откровение отступило божественное,

Нежеланное, стирающееся из уровня смертного.

Священное томление в его следе медлило,

Поклонение Присутствию, Силе,

Слишком совершенным, чтобы ограниченными смертью сердцами удерживаться,

Предвидение грядущего рождения чудесного.

Лишь немного божественного света может остаться:

Духовная красота, человеческий взгляд освещающая,

Очерчивает своей мистерией и страстью Материи маску

И расточает вечность на удар Времени.

Как когда душа притягивается близко к порогу рождения,

Присоединяющему смертное время к Безвременью,

Искра божества теряется в склепе Материи,

Ее блеск исчезает в несознательных планах,

Так тот магического пламени пыл мимолетный

Ныне растаял в привычном воздухе светлом.

Послание кончилось и убыл посланник.

Одинокий Зов, никем не сопровождаемая Сила,

В какой-то далекий тайный мир назад увела

Небесного луча оттенок и чудо:

Больше на нашу смертность она не смотрела.

Изобилие красоты, естественное для рода божественного,

Поддержки своему требованию найти не смогло у глаз, рожденных во времени;

Слишком мистично-реальное для владений пространства,

Ее тело славы из небес было стерто:

Редкость и чудо там больше не жили.

Там был обычный земного дня свет.

Освобожденный от передышки в усталости

Вновь ропот скорости Жизни

Преследовал циклы ее ослепшего поиска.

Все бросились к своим неизменным делам повседневным;

Тысячи народов земли и деревьев

Повиновались непредвидящего насущного импульсу,

И, лидер здесь со своим неуверенным разумом,

Единственный, кто вглядывается в сокрытый лик будущего,

Человек поднял своей судьбы ношу.

И Савитри тоже пробудилась среди этих племен,

Что спешили присоединиться к сияющего Глашатая песне

И, привлеченные зримых путей красотою,

Провозглашали свою порцию эфемерной радости.

Родня вечности, откуда пришла,

Она не принимала участия в этом маленьком счастье;

Могучий чужестранец в человеческом поле,

Не откликался Гость, внутри воплощенный.

Зов, что прыжок человеческого разума будит,

Его неровное пылкое движение погони,

Его колеблющихся оттенков иллюзию желания,

Посетил ее сердце, как чужеземная сладкая нота.

Времени послание краткого света было не для нее.

В ней была мука богов,

Заточенных в нашу человеческую преходящую форму,

Бессмертие, смертью вещей побежденное.

Радость более широкой Природы была когда-то ее,

Но свой золотой небесный оттенок не могла хранить долго

Или встать на эту непрочную земную опору.

Над глубокой пучиной Времени движение узкое,

Жизни хрупкую малость, которой отказано в силе,

Гордую и сознательную ширь и блаженство

Она принесла в человеческую форму с собой,

Спокойный восторг, что венчает одну душу со всеми,

Ключ к дверям экстаза пылающим.

Зерно земли, что в удовольствия и слез нуждается соке,

Дар неумирающего восторга отвергло:

Предложенный бесконечности дочери

Она дала свою страсть-цветок любви и судьбы.

Напрасной сейчас ее щедрая жертва казалась.

Растратчица своей богатой божественности,

Саму себя и все, чем была, она людям ссудила,

Привить свое более великое существо надеясь

И акклиматизировать его в жизнях их тел,

Чтоб небеса могли на смертной земле расти прирожденными.

Трудно склонить измениться земную природу;

Смертность плохо выносит касание вечного:

Она боится божественной нетерпимости чистой

Этого штурма эфира и пламени;

Она бормочет в своем безгорестном счастье,

Почти с ненавистью отталкивает свет, что приносит оно;

Она трепещет в его нагой силе Истины

И мощи и сладости его абсолютного Голоса.

Навязывая высотам законы пучины,

Она пятнает своей грязью небесных посланцев:

Обороняясь, свои колючки падшей природы

Она обращает против рук спасительных Милости;

Она встречает сынов Бога смертью и болью.

Слава молний, пересекающих сцену земную,

Их солнце-мысли тускнеют, омраченные умами невежественными,

Их труд предается, их добро во зло превращается,

Крест — им за венец, который они дают, плата,

Они оставляют лишь прекрасное Имя.

Огонь приходил, касался сердец людей, уходил;

Немногие поймали пламя и к жизни более великой поднялись.

В слишком непохожий мир она пришла помогать и спасать,

Ее величие придавлено его грудью невежественной

И из его смутных расселин поднимался ужасный ответ,

Часть его горя, борьбы и падения.

Жить с горем, противостоять на своем пути смерти, —

Жребий смертного стал уделом Бессмертия.

Так, в капкан земных судеб она была поймана,

Ожидая часа своего испытания,

Изгнанница из своего прирожденного счастья,

Принимающая жизни земное смутное платье,

Прячущая себя даже от тех, кого любит,

Божество, человеческой судьбой возвеличенное.

Предвидение темное отделяло ее

Ото всех, чьей она была звездой и опорой;

Слишком великая, чтобы опасностью и болью делиться,

В своих глубинах израненных она заперла горе.

Как тот, что за брошенными слепыми присматривает,

Принимает ношу незнающей расы,

Приют дав врагу, которого она должна кормить своим сердцем,

Своей роли не зная, не зная жребия, что должна она встретить,

Без чьей-либо помощи она должна предвидеть, страшиться и сметь.

Давно предвиденное фатальное утро здесь было,

Несущее день, что как день всякий выглядел.

Ибо Природа шагает по своей могучей дороге,

Не обращая внимания, когда жизнь ломает и душу;

Позади оставляя убитого, она идет дальше:

Лишь человек замечает и глаза Бога всевидящие.

Даже в этот момент отчаяния ее души

В ее безжалостном рандеву со смертью и страхом,

Ни один крик с ее уст не сорвался, ни один зов о помощи;

Никому она своего горя тайну не выдала:

Ее лицо было спокойно и храбрость ее сохраняла безмолвной.

Но все же, лишь ее внешняя самость страдала и билась,

Даже ее человечность была полубожественной:

Ее дух Духу во всех открывался,

Ее природа ощущала всю Природу как свою собственную.

Обособленная, живя внутри, она все жизни несла;

Отчужденная, она несла в себе мир:

Ее страх был един с великим космическим страхом,

Ее сила была основана на силах космических,

Вселенской Матери любовь была любовью ее.

Против зла в жизни корнях пораженных

С ее личным горем как его клеймом отличительным

Острый мистический меч она сделала из своей боли.

Одинокий ум, как мир широкое сердце,

К никем не разделенной работе Бессмертия она поднялась.

Сперва жизнь не горевала в ее обремененной груди:

На коленях первозданной дремоты земли

Инертная, в забвении освобожденная,

Распростерто покоилась, бессознательно, на краю разума,

Тупая и спокойная, как звезда или камень.

В глубоком ущелье безмолвия меж двух царств

Она, удалившись от горя, не беспокоимая заботой, лежала,

Здесь ничто не напоминало о горе.

Затем медленное воспоминание слабое шевельнулось, подобное тени,

И, вздохнув, она свои руки положила на грудь

И узнала близкую боль застарелую,

Глубокую, спокойную, давнюю, там естественной ставшую,

Но не знала, почему она там и откуда она.

Сила, что ум возжигает, была еще убрана:

Слуги жизни тяжелы, нерасположены были,

Как рабочие без зарплаты восторга;

Угрюмый, гореть факел чувства отказывался;

Лишенный помощи мозг не находил своего прошлого.

Только смутная земная природа владела каркасом.

Но сейчас она шевельнулась, ее жизнь разделила ношу космическую.

По ее тела безгласного крика призыву

Ее сильный ширококрылый дух назад путешествовал,

Назад к ярму судьбы и неведения,

Назад к труду и смертных дней гнету,

Молнией путь пробивая сквозь символические видения странные,

Через отлив морей сна.

Ее дом Природы ощутил колебание незримое,

Быстро освещены были затемненные комнаты жизни

И ставни памяти к часам распахнулись,

И усталые ноги мысли к ее двери приблизились.

Все пришло назад к ней: Земля, Любовь, Рок, —

Древние спорщики, ее окружили,

Как в ночи борющиеся фигуры гигантские:

Боги, рожденные из Несознания смутного,

К усилию и боли божество пробуждали,

И в тени ее сердца пылающего

В мрачном центре ужасного спора,

Страж безутешной пучины,

Наследующий земного шара агонию долгую,

Каменно-неподвижная фигура богоподобной Боли высокой,

В Пространство остановившимися безучастными глазами таращилась,

Что видят пучины горя безвременные, но не цель жизни.

Уязвленный своей суровой божественностью,

К своему трону привязанный, он ждал, неуступчивый,

Ежедневного подношения ее непролитых слез.

Весь жестокий вопрос часов человека снова поднялся.

Страдания и желания жертва,

Которую земля предлагает Экстазу бессмертному,

Вновь началась под вечной Рукой.

Пробужденная, она сомкнутый марш мгновений терпела

И на этот зеленый улыбающийся мир опасный глядела,

И слышала крик живущих невежественный.

Среди тривиальных звуков, сцен не меняющихся

Ее душа поднялась, противостоя Року и Времени.

В себе неподвижная, она силу копила.

Это был день, когда должен умереть Сатьяван.

Конец песни первой

Продолжение

Оставить комментарий

Также Вы можете войти используя: Yandex Google Вконтакте Mail.ru Twitter Loginza MyOpenID OpenID WebMoney

Выбрать плейлист

Гаятри мантры

Савитри - книга

Мантры

Музыка Природы

Музыка Омара Аркама

Музыка Ангелов

Музыка

Музыка Сунила

Divinity

Поющие чаши

Ом

Ом намо Бхагавате

Рейки

Вся музыка

Лечебная: Общеукрепляющий сеанс

Лечебная: Голова

Лечебная: Легкие

Лечебная: Желудок

Лечебная: Нормализация давления

Лечебная: Почки

Показать плейлист
Вся музыка